Протесты в Белоруссии продолжаются уже две недели. Чем все может закончиться с точки зрения политической науки

Все категории:

Белорусский протест вошел в новую стадию, которая напоминает пат. Масштаб акций оппозиции, как показало прошлое воскресенье, существенно не уменьшается. Режим Александра Лукашенко, сначала отреагировавший на недовольство насилием, сменил тактику — теперь реакция представляет собой смесь игнорирования масштабов протеста, точечного преследования организаторов (если их удается найти) и почти театрализованных представлений с участием Лукашенко, направленных на мобилизацию его сторонников. При этом основа режима — силовой аппарат — не показывает никаких внешних признаков разложения. Кажется, невозможно предсказать исход противостояния, где компромисс заведомо невозможен, а решающего перевеса не имеет ни одна из сторон. Однако, как утверждают исследователи протестов, которые разобрали сотни акций во всем мире за последние десятилетия, даже в таких сложных случаях можно оценить если не точный результат, то вероятность разных сценариев. «Медуза» приложила эту теорию к белорусским событиям.

Почему режим Лукашенко пришел к кризису?

Довольно долго события в Белоруссии напоминали классическую «демократизацию по ошибке», как ее описывает автор концепции, профессор UCLA Дэниел Трейсман. Он выяснил, что переход от автократии (чаще всего персоналистской) к демократии обычно случается не по воле диктатора или не из-за его смерти или ухода в отставку, а из-за допущенных им ошибок. Лидерам персоналистских автократий — вроде нынешних Белоруссии или России — приходится лично контролировать слишком много аспектов общественной жизни; рано или поздно они просчитываются, что катастрофически подрывает их популярность, а затем и лишает легитимности.

Лукашенко совершил критически много ошибок за последние пять лет. Еще в 2015 году, когда он последний раз переизбирался президентом, его популярность была относительно высока — на фоне событий в Киеве, Крыму и Донбассе, которые он использовал как доказательство внешней опасности и острой необходимости отстаивания суверенитета. Его легитимность, даже несмотря на традиционные фальсификации на выборах, тогда не вызывала сомнений.

Однако последовал экономический кризис, связанный с падением экономики России и цен на нефть. Это привело к кризису на государственных предприятиях, на которые приходится 80% экономики страны и где работают те, кто в предыдущие два десятилетия составлял основу электората Лукашенко. Многие крупные предприятия были стабильно убыточными и получали дотации из бюджета, который, в свою очередь, критически зависел от субсидий России (через поставки дешевых нефти и газа), а во время кризиса стал проседать. Чтобы консолидировать просевший бюджет, власть попыталась повысить налоги на частный бизнес, в частности, в 2017 году ввела «налог на тунеядство» (фактически на самозанятых). Последовали протесты; власть предпочла не применять насилие, а уступить — налог был фактически тихо отменен.

Весной 2020 года, как считается, Лукашенко совершил роковую ошибку, когда запретил госорганам воспринимать всерьез эпидемию коронавируса; статистику по заболеваемости и смертности скрывали; населению президент предложил меры профилактики — париться в бане, пить водку и работать в поле. При этом отказ от карантина ничего не дал экономике — она, как и у соседей, которые ввели жесткие ограничения, погрузилась в тяжелый кризис. Доходы населения упали — из-за падения цен на нефть, прекращения закупок белорусских товаров российскими предприятиями и населением и закрытия границ, которое прерывало традиционный поток трудовой миграции.

Правда, как именно эти ошибки отразились на популярности Лукашенко, неизвестно: в стране уже несколько лет фактически запрещена независимая социология; известно только, что, согласно утечке из государственной социологической службы, в апреле — то есть в начале эпидемии — в Минске президента поддерживали только 24% граждан. Таким образом, масштаб протестов после фальсификаций на выборах, где ЦИК «выписал» Лукашенко более 80% голосов, не должен вызывать удивления.

Значит, свержение Лукашенко неизбежно?

Не обязательно. Концепция «демократизации по ошибке» не объясняет различия в результатах протестов в разных странах при схожих начальных условиях.

Только в последнее десятилетие революции в разных странах обрели самые разные формы и привели к разным результатам:

  • На Украине мирные протесты сначала вызвали насилие со стороны власти, потом это насилие стало обоюдным. В итоге через несколько месяцев после начала революции, после короткой, но кровавой акции подавления протестов в Киеве режим Виктора Януковича рухнул за несколько дней, когда массово дезертировали его политические сторонники и силовики. Наконец, Москва присоединила Крым, а на востоке Украины началась война, в которой сепаратистов почти открыто поддержала Россия, что принесло им относительный успех.
  • Восстания на Ближнем Востоке и в Северной Африке во время «арабской весны» очень сильно отличались в разных странах. В Тунисе, где в конце 2010 года произошла первая революция, насилие продолжалось несколько недель, после чего президент страны Зин аль-Абидин Бен Али бежал из страны. В Ливии и Сирии в схожих обстоятельствах начались гражданские войны, в которые оказались вовлечены мировые державы. Муаммар Каддафи при участии США и стран ЕС был свергнут и убит, Башар Асад с помощью России и Ирана удержал власть. В Марокко все ограничилось мирными демонстрациями, а в Иордании король выполнил часть требований протестующих, в том числе отправив в отставку правительство.
  • В Таиланде в 2014 году после полугода протестов военные совершили переворот. В Венесуэле с начала 2019 года существует фактическое двоевластие; власть президента Николаса Мадуро над частью территории страны держится в основном на лояльности большей части армии, которая подавила несколько попыток мятежей военных. Режиму не мешает даже катастрофический экономический кризис, санкции США и падение добычи нефти до 75-летнего минимума.

Ситуация в Белоруссии отдаленно напоминает венесуэльскую: она близка к патовой; режим, несмотря на потерю легитимности — как с точки зрения значительной части населения, так и многих иностранных государств, не признавших итоги выборов, — может опереться на верных силовиков и надеяться на помощь внешних сил — прежде всего России. Однако эта аналогия явно не полна. Поддержка силовиками Лукашенко и упорство оппозиции, которая мобилизует на акции десятки и сотни тысяч людей, но не может предложить им действенного механизма свержения режима, не значит, что противостояние в Белоруссии затянется на годы.

Как можно предсказать ход революции?

Модели, построенные на основе изучения тысяч акций в десятках стран за последние 25 лет, предлагают оценки вероятности разных сценариев, исходя из «цены», которую предлагает власти «заплатить» оппозиция.

Есть цена «договоренности», которая зависит от требований оппозиции и упорства, с которым она эти требования отстаивает. Очевидно, что чем выше эта цена, тем меньше у режима или членов «коалиции», которая его поддерживает, желания пойти на компромисс.

Есть цена «разрушения», которое оппозиция может причинить власти своими акциями. Чем она выше, тем больше у режима (или его союзников) стимулов договориться. «Разрушения» могут быть самыми разными: от экономических, когда протесты мешают нормально функционировать предприятиям, финансовой системе, транспорту, до социальных; к последним можно отнести насильственные акции. Впрочем, в последнем случае власть часто склоняется не к договоренности, а к подавлению.

  • Когда обе цены невысоки — то есть происходят отдельные ненасильственные и немногочисленные акции с незначительными требованиями, — то власть, как правило, предпочитает игнорировать протесты. Это самый частый вид — и исход — протестов. Похоже, именно к этому идет дело в Хабаровске.
  • В случае если требования относительно мягкие, а разрушительная сила протестов большая, власть склонна пойти на компромисс. Такие эпизоды бывают и в России: например, в Башкирии, где граждане протестовали против разработки известняка на природном памятнике — горе Куштау. Протестующие были готовы перейти к насильственным действиям против ОМОНа, охранявшего от них разработки, но власти республики предпочли не доводить до «политических разрушений» и остановили добычу.
  • Если цена договоренности высока — протестующие требуют смены режима или значительной его модернизации, глубокого реформирования силовых органов, — но цена «разрушения» (то есть неудобств, которые протестующие могут доставить режиму) сравнительно невелика, то власть часто склонна прибегнуть к подавлению протестов. Это отчасти напоминает результаты московских протестов зимы-весны 2011–2012 годов.
  • Чрезмерное применение силы может увеличить масштаб протестов и увеличить цену достижения компромисса в случае, если протестующие будут требовать наказать виновных или сами прибегнут к насилию. Это имело место в Минске и других городах Белоруссии 9–12 августа, когда оппозиция сразу вышла с неприемлемыми для выживания режима лозунгами о смене власти (проведении новых — честных — выборов). После того, как оппозиция столкнулась с насилием силовиков, масштаб протестов увеличился.
  • Очевидно, Лукашенко неправильно просчитал размеры «неудобств», которые может доставить ему оппозиция. Расширение протестов до масштабов, которые затрудняют силовое подавление, экономические рычаги — забастовки, пусть и без остановки многих крупнейших предприятий, коллективное недовольство руководства IT-компаний, служивших витриной современного частного бизнеса, — повысили цену «разрушения» и заставили власть минимизировать насилие.
  • Наконец, бывают сложные и не столь очевидные сочетания — как в случае с Белоруссией после 12 августа. Очевидно, что и цена компромисса, и цена «разрушения» одинаково высоки. Исследователи установили, что в этом случае, как правило, режимы склонны вновь вернуться к насилию.

И что это значит практически?

Задача режима — трудновыполнимая — попытаться снизить масштабы протестов и издержки от них, чтобы можно было перейти к точечному преследованию координаторов оппозиции и организаторов забастовок. Альтернатива — попытаться смягчить требования протестующих, например, предложив им компромисс в виде новых выборов без предварительной смены власти, — кажется, уже не достижима. Однако никто не может с уверенностью сказать, что режим абсолютно монолитен и в нем нет тех, кто может составить собственную калькуляцию «ценников».

Протестующим, если они реально хотят добиться своих целей, нужно увеличить разницу между двумя «ценниками» — сделать так, чтобы цена договоренности хотя бы для части членов режима была ниже, чем угрожающие им масштабы «разрушений». Тут есть два варианта реакции оппозиции: готовиться к встречному насилию, то есть увеличивать «разрушения» (вариант Майдана), или смягчить свои требования хотя бы для части «правящей коалиции» (то есть силовиков).

Вариант насильственного противостояния, похоже, не кажется оппозиции приемлемым: эту идею не разделяет значительная часть протестующих. Кроме того, насилие со стороны протестующих может отчасти легитимизировать насилие режима — если не внутри страны, то у части зарубежных сочувствующих, например в Москве или Пекине.

Вариант «снижения требований» предполагает, что оппозиция (пока не ясно, в чьем лице) откажется от идеи тотальной люстрации и высмеивания Лукашенко как «президента ОМОНа». Такой вариант сработал, например, в 2019 году в Боливии, где полиция отказалась поддерживать президента Эво Моралеса, и он был вынужден покинуть страну. Такого варианта не оказалось в Венесуэле, где во всех остальных смыслах — от экономики до электоральной поддержки — режим был намного менее прочным, чем в Боливии. Для того, чтобы вести переговоры с силовиками, оппозиции нужна действенная политическая структура, которая сможет говорить от лица протестующих. Оппозиционеры не сумели создать ее ни перед выборами, ни после, когда начались протесты.

Но главная проблема в том, что люстрация в правоохранительных органах — как считает, например, профессор Чикагского университета Константин Сонин — должна стать основой самой разумной экономической программы оппозиции в случае прихода к власти. Без изменений в правоохранительных органах, которые до сих пор вмешивались в частный бизнес, невозможны инвестиции — ни иностранные, ни внутренние.

Впрочем, пока время работает на оппозицию: как считают исследователи протестов в мире, чем дольше длятся протесты, тем выше цена наносимых режиму разрушений. В Белоруссии это означает, что планомерно ухудшается финансовое положение власти: бюджет уже стал дефицитным, при этом страна после начала протестов фактически лишилась возможности занимать за границей. Увеличение дефицита может (далеко не сразу) привести к тому, что у Лукашенко просто не будет денег, чтобы оплачивать силовикам их «работу».

Однако у Лукашенко есть надежда на внешнюю поддержку (как есть она у президента Венесуэлы Мадуро): Россия всегда может покрыть часть потерь, которые режим понесет от действий протестующих. Возможно, теоретически Москва могла бы отказаться от поддержки Лукашенко (на это намекают близкие к Кремлю политологи), но для этого нужна альтернатива — политическая структура в Белоруссии, с которой власти России могли бы обсуждать совместное будущее.

0 Shares:
Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

You May Also Like
Читать дальше...

Как удаленка заставила японские компании менять корпоративную культуру

Долгий рабочий день, жесткая иерархия и низкая мобильность — характерные черты корпоративной культуры японских компаний, которые мешают им развиваться.…
Читать дальше...

11 главных слов, помогающих понять чешскую культуру

Кто придумал выражение «бархатная революция», что такое «выжечь пруд», как называется «мучительное состояние, порожденное видом собственного, внезапно обнаруженного убожества» и откуда взялось слово «робот»