Как менялась парфюмерия за последние 100 лет

Все категории:

Европейская парфюмерия в ее современном изводе возникла на рубеже XIX и XX веков и развивалась благодаря появлению синтетических душистых веществ — кумарина, ванилина, цикламенальдегида, замечательных нитромускусов и т. д. В Первую мировую войну погибли миллионы, но города и промышленность при этом почти не пострадали, и между 1918 и 1939 годами произошел бурный расцвет массовой парфюмерии. Причин тому было несколько: женская конкуренция за оставшихся мужчин, недорогие синтетические материалы, дешевая рабочая сила для сбора натурального сырья, подъем изобразительного искусства и музыки, а также моральный износ некоторых довоенных ценностей — трепет перед статусом в обществе сменился верой во всеобщее светлое будущее. Франсуа Коти построил множество парфюмерных заводов в разных частях света и даже побывал богатейшим человеком Франции, пока не увлекся ультраправыми идеями (промышленник, известный антисемит, скончался в полном одиночестве в 1934 году). Вторая мировая война уничтожила Германию — локомотив европейской химической промышленности, но «хвост» состава, соседняя нейтральная Швейцария, остался нетронутым. Именно там сегодня работают парфюмерные компании из числа самых больших в мире, Firmenich и Givaudan.

Отрывок из книги Луки Турина «Парфюмерный гид» - Афиша Daily

В то время почти вся парфюмерия была французской, а Франция, несмотря на все усилия повыше поднять свой флаг над станом союзников, войну, по сути, проиграла: страна лежала в руинах. Поразительно, но даже в подобных экономических условиях отдельные храбрецы — Кристиан Диор, Жак Фат, Мари-Луиз Карвен — делали моду и выпускали духи под своими именами. После войны основным производителем французской парфюмерии стала компания Roure Bertrand Dupont, чей главный парфюмер, Жан Карль, в 1946 году открыл первую в истории парфюмерную школу при производстве. Другие компании тоже вносили свой вклад, пусть и скромный, но очень нужный: в 1951-м личный санузел был лишь у одной французской семьи из пятнадцати. О зловонии парижского метро, особенно в час пик, ходили легенды — и мало что изменилось в 1960-х, я сам тому свидетель. Вопреки распространенному мнению, главным свойством французской парфюмерии тех лет следует считать не роскошь, а напротив, доступность: тот же Жан Карль ликовал, когда хорошего результата удавалось достичь малыми средствами.

Подходящий пример — знаменитый Iris Gris, собранный Венсаном Рубером для Jacques Fath в 1947 году. Когда Фат умер спустя семь лет, аромат пропал с полок. Но сын Рубера передал формулу «Ириса» Осмотеке, парфюмерному музею под Парижем, и его основатель Жан Керлео, бывший парфюмер Patou, с ее помощью воссоздал духи (для музея. — Прим. пер.). Версия Керлео содержала огромное количество выдержанного корня ириса — это исключительно дорогой душистый материал, квинтэссенция парфюмерной роскоши. Всякий раз, когда я бывал в Осмотеке, я нюхал «Ирис» и обмирал. Недавно аромат воскресили снова: теперь реконструкцией занялась сама марка Jacques Fath. Благодаря парфюмерному коллекционеру из США мы достали образец оригинального Iris Gris, все еще запечатанный, в оригинальной упаковке. И что же: химический анализ показал, что иронов — молекул, отвечающих за аромат ириса, — в нем нет вообще. Пропасть из духов они не могли, так не бывает; похоже, ириса в Iris Gris и не было — только фиалковые иононы, куда более дешевые. По всей видимости, Керлео использовал другую формулу — не ту, которой в итоге дали ход в 1947-м, а более дорогую, изначально созданную Рубером. Новый Iris Gris (на момент написания книги он называется Iris de Fath) намного лучше и дороже оригинального.

Неудивительно, что все французские духи тех лет, созданные в условиях ограниченного бюджета, казались, что называется, смутно знакомыми: родственниками их делали одни и те же материалы, в то время недорогие — салицилаты, сандаловое масло и т. д.В парфюмерии 1950-х активно использовали «полуфабрикаты», так называемые парфюмерные базы, облегчавшие работу парфюмера; как следствие, духи пахли совершенно в ключе своего однообразного, монотонного, заурядного десятилетия: хорошее было время для строительства ГЭС, а вот для женщин — не очень.

Ароматы 1950-х сидели близко к коже, не отличаясь ни мощью, ни прямолинейностью. Помню, что ребенком я улавливал запах духов лишь в те моменты, когда меня обнимала мама или кто‑то из ее подруг. Папа же пользовался лавандовым одеколоном, который едва доживал до последней страницы газеты, купленной вместе с багетом к завтраку. В то время духи были чем‑то интимным, намекающим на тесное знакомство с их владельцем. Если человек оставлял за собой душистый шлейф (по-французски sillage, как кильватер — струя, которая остается после идущего судна), это порицалось.

Были, правда, и ароматы-выскочки — в частности, композиции Жермен Селье, неоправданно красивой, модной, вращавшейся в высшем обществе выпускницы химфака, чей смертный грех заключался в том, что родилась она женщиной в Париже, а не мужчиной в Грасе. Селье так сильно действовала на нервы своим коллегам в компании Roure, что специально для нее создали отдельное подразделение, где та была единственной сотрудницей — вдалеке от чувствительных работников мужского пола. Ароматы Селье (Bandit в 1944-м, Vent Vert в 1947-м, Fracas в 1948-м, Jolie Madame в 1953-м) отражают дух довоенной эпохи, и те, что она сделала для Piguet, были любовно восстановлены креативным директором Джо Гарсесом и парфюмером Орельеном Гишаром. Вообще, я понимаю, почему Селье бесила своих коллег, занимавшихся производством «меховых духов» (les parfums de fourrure — так называли теплые, обволакивающие духи с животным оттенком, вдохновленные натуральным мехом. — Прим. пер.), чаще всего из готовых баз, на экспорт. Когда набредаешь на их посредственные творения на блошиных рынках — а в наше время они редки и дороги — и наносишь на руку, они превращаются в старые и блеклые семейные фотокарточки с ажурной кромкой, напоминающие о том, что ваша двоюродная бабушка была очень миловидной, пусть и в совершенно заурядной манере.

В парфюмерию, как и в кино — вспомните «Волшебника страны Оз» 1939 года, — цвет пришел из США, и так случилось, что этим цветом стал оттенок загара. Уже в 1920-х Коко Шанель назначила загар, традиционное свидетельство работы в полях, приметой роскоши. Но в послевоенной Франции на пляж в основном выбирались народные массы (в 1936 году правительство Леона Блюма ввело оплачиваемый отпуск для рабочих), а модники снова стали бледными, как актеры театра кабуки. Но американцы эту моду проигнорировали. Они были здоровыми и упитанными, да и Голливуд находился в таком месте, где бегство от солнца превратилось бы в полноценную работу. Американская потребительница духов выглядела крепкой, широкоплечей и загорелой, а большие американские духи 1950-х походили на яркие и теплые отпускные фотографии. Удивительное совпадение или, возможно, намек на существование Бога: содержащийся в нашей коже меланин — полимер, который спонтанно образуется из фенолов, и душистые материалы, определившие звучание американской парфюмерии — гвоздика, бензоин, дубовый мох, — тоже очень фенольные. Парфюмеры Эрнест Шифтан (1903–1976), Жозефина Катапано (1918–2012) и Бернард Чент (1927–1987), работавшие в американской компании IFF (появилась в 1958-м), изобрели свежий парфюмерный стиль, лучшим образцом которого следует считать катапановский Youth Dew, по-прежнему поражающий своей новизной. Бернард Чент, главный парфюмер IFF, пошел еще дальше со своими Cabochard и Aramis, разнояйцевыми близнецами: в обоих на заднем плане слышен сложный фенольный гул различных смол, что‑то вроде соуса барбекю вместо классического руй, который французские парфюмеры замешивали на сандале.

Примерно с 1964 года наркотики (в том числе еще одно производное фенолов — мескалин) начали заливать творческие умы радужными волнами, ненадолго освобождая их от оков привычного цветовосприятия. Мир становился прекрасным, но через какое‑то время, когда вещество переставало действовать, принимал свой привычный неказистый вид.Недовольство действительностью положило начало движению в среде молодых художников, своего рода упрощенной теории множественности миров: они искали — и находили — новые яркие цвета (акриловые краски, Милтон Глейзер, «Желтая подводная лодка»), новые яркие звуки (модульный синтезатор Роберта Муга, появившийся в 1965 году) и новые яркие запахи.

Первым из таких, как ни странно, cтало не самое примечательное вещество — гедион, составная часть жасмина, выделенная химиком Firmenich Эдуаром Демолем в 1960 году. Именно Демоль убедил великого парфюмера Эдмона Рудницка опробовать этот душистый материал. В мире парфюмерии Рудницка был белой вороной: прославившись благодаря Femme (Rochas, 1944), которую собрал еще в компании De Laire, он открыл собственную фирму и взялся за духи для Dior — первой стала Diorama (1949). Экспериментируя с гедионом, Рудницка обнаружил, что на другие запахи тот оказывает своеобразный «мескалиновый» эффект — не меняет их, но делает более яркими, насыщенными и прорисованными. Для начала он применил свое открытие, по сути парфюмерный психоделик, к старейшей из парфюмерных форм, все еще существующих в Европе, — цитрусовому одеколону. Получившийся Eau Sauvage (1966) имел колоссальный успех, и в той же манере — она наметилась еще в период работы над Diorama — Рудницка собрал Diorella (1972) и, наконец, Ocean Rain (1990), cвой последний аромат. Со временем гедион подешевел примерно в сто раз, и теперь его используют повсеместно, практически в качестве растворителя.

Великие цветочные ароматы 1960-х (Chamade, 1969) и начала 1970-х (Diorella, 1972) отошли от готовых парфюмерных баз и попытались вернуть все многообразие красок женским духам того времени, напоминавшим трафаретные портреты по пояс — в мягких тонах, при полном макияже. Пудрово-зеленый и цветочный Chamade, блестящий и неторопливый, был последним женским ароматом Guerlain в старом стиле. За ним последовала парочка неочевидных величин (пушистая Nahema и чопорные Jardins de Bagatelle), а к выходу Samsara, следующего блокбастера марки, парфюмерия необратимо изменилась — произошло восстание душистой синтетики. Ленин был бы доволен: то была революция не буржуазная, а пролетарская, и началась она с шампуня Prairial, пахнущего зеленым яблоком, в 1977 году. Этим именем — прериаль — во французском республиканском календаре, действовавшем с октября 1793-го по январь 1806-го, назывался девятый месяц года, которому в специальном декрете приписывали «радостное плодородие». Словом, старый режим подошел к концу, и в течение нескольких лет главным ароматом Франции, тем, который ты вдыхал, когда обнимал кого‑то любимого, был флуоресцентный зеленый запах яблок «гренни смит».

Типичная ситуация на вечеринке или в баре: со временем все гости начинают повышать голос, чтобы услышать друг друга, и в итоге общий гул в помещении нарастает — пока кто‑нибудь не уронит стопку тарелок. То же самое происходило с духами: они становились все более яркими и насыщенными. Шампунь Prairial дал дорогу двум противоположным тенденциям: авангардной — предвосхитившей парфюмерную нишу — и неоклассической, из которой впоследствии вырос современный масс-маркет. У истоков первой стояла марка L’Artisan Parfumeur, основанная Жан-Франсуа Лапортом — бывшим профессором химии в Дижонском университете, гением французской парфюмерии. Лапорт воспользовался парадоксальным открытием Prairial, которое заключалось в том, что синтетическую версию всем знакомого запаха, скажем, яблока, легко продавать как нечто совершенно природное, особенно с поддержкой соответствующей рекламы (героями плакатов и роликов Prairial, выдержанных в зеленых тонах, были девушки в коронах из настоящих яблок. — Прим. пер.). Первые ароматы Лапорта, Vanilia и Mûre et Musc — в магазинах их украшали яркими бумажными бутонами, — расцветили парфюмерию психоделическими оттенками. Вторая тенденция заключалась в том, чтобы попытаться пересобрать сложные, натурально звучащие духи «домескалиновой» эпохи из новых, гораздо более мощных синтетических веществ. Прежде их использовали аккуратно и в меру, а теперь они получили главную роль.

Так в 1980-х на сцену вырвались Opium, Poison и Giorgio. В отличие от Opium (Yves Saint Laurent, 1977), который имел большой успех, его близкий родственник Cinnabar (Estée Lauder, 1978), последняя важная работа Жозефины Катапано, провалился, почему — история поучительная. У первого было то, чего не было у второго, — яркая и мощная нота лактонов, своим дешевым ароматом напоминавшая то ли отдушки свечей Yankee, то ли «елочку» в такси. Если говорить о Giorgio (Giorgio Beverly Hills, 1981), то насыщенность и характерный желтый цвет ему сообщало мощнейшее основание Шиффа — эти вещества образуются при взаимодействии некоторых соединений в составе духов, таких как гелиональ с метилантранилатом. А Poison (Dior, 1985) — по сути, не что иное как зеленое яблоко из Prairial, намазанное вишневым вареньем. Cложно было представить себе такое буйство красок и такую нарочитую ненатуральность в 1970-х, но духи нового десятилетия работали по принципу телевизора в баре — громко и для всех, независимо от того, хотел ты смотреть эту передачу или нет. Первым «широкоэкранным» ароматом стала Samsara (Guerlain, 1989), главную роль в которой сыграл полисантол, яркий сандаловый одорант производства Firmenich. То был мощный запуск, и к премьере все продавцы Guerlain оделись в специальную форму, а бутики — в красный, цвет «Самсары».

Guerlain сделал этот аромат с присущим им мастерством в работе с натуральными душистыми веществами, и потому он пах затейливо и сложно, хоть и заполнял собой целую комнату целиком. Но добиться такого эффекта удавалось не всем. У широкоэкранного формата есть недостаток: изображение нередко кажется слишком большим и растянутым. Классическим парфюмерным структурам не хватало объема, чтобы полностью заполнить собой экран, а натурально звучащая синтетика была не по карману масс-маркету. Из этого дефицита и родился новый парфюмерный жанр — духи, склеенные из нескольких самостоятельных композиций. Первым стал Angel (Mugler, 1992), чудовищный гибрид, полученный скрещиванием объемного шоколадно-пачулевого Востока, громких, но тривиальных цветочных духов и синтетической смородины в качестве верхней ноты. Успех «Ангела» оказался вдохновляющим, и диковинных чудищ — голова с одной картинки, а туловище с другой — принялись лепить все подряд. Главной удачей в этом жанре оказался Coco Mademoiselle (Chanel, 2001), цветочно-восточный аромат, к которому привили что‑то мужское в стиле Héritage (Guerlain, 1992). Со временем парфюмеры научились виртуозно прятать швы и склейки между разными частями своих духов, создавая видимость того, что козел произошел от центикора (мифического существа, напоминающего антилопу. — Прим. пер.) и лиса — от энфилда (геральдического монстра с головой лисицы и туловищем волка. — Прим. пер.), а не наоборот. Само собой, парфюмерные пирамиды продолжали утопать в турецких розах и черных гардениях.

Как духи делают сегодня?

Допустим, вы миланский бренд дорогих и безрадостных сумок и хотите выпустить свой фирменный аромат, чтобы напомнить о себе покупателям и вдобавок заработать немного денег. Вы идете в большую компанию — например, в Givaudan или Firmenich. Там хорошо знакомы с такими заказчиками, как вы, обреченными — если только рак на горе не свистнет — вечно оставаться мелкой рыбешкой с соответствующими запросами, скажем, на какие‑то 50 кг концентрата в год. Но вы, мелкий производитель сумок, требуете парфюмера с именем — ведь теперь они звезды, вы даже видели интервью с одним из них в бортовом журнале. Что ж, большая шишка милостиво уделит вам полчаса, а потом сплавит ваш аромат ассистенту или попросту снимет его с полки духов, отвергнутых предыдущими заказчиками. Вы получили свою звездную вонючку, в компании не потратили ни секунды своего времени, все довольны. Кажется, примерно так же работают знаменитые пластические хирурги, назначая себе по двенадцать операций в день — с пятиминутными интервалами. Они торжественно вплывают в операционную, тепло улыбаются вам глазами над маской, ласково с вами разговаривают и, едва подействует наркоз, тут же переходят к другому пациенту, оставляя вас на растерзание новичкам.

Справедливости ради нужно сказать, что, учитывая количество заказов на фланкеры, товары банной линии (дезодоранты, шампуни, гели) и духи для маленьких брендов, второстепенных знаменитостей и просто жадных и невежественных людей, парфюмеры — особенно знаменитые — действительно очень заняты. На спрос капитализм реагирует увеличением производительности. Cтоит выйти новому аромату, как компании-конкуренты тут же пропускают его через газовый хроматограф и рассылают готовую формулу своим сотрудникам. Парфюмер может вырезать из нее понравившиеся кусочки и собрать их воедино в программе у себя на компьютере, через несколько минут получить лабораторный образец, смешанный специальным роботом, через несколько часов — оценку эвалюатора, а через несколько дней и вовсе отправить готовые духи клиенту.Сегодня знаменитые парфюмеры делают как минимум по аромату в месяц, чаще — больше. И если раньше духи походили на романы, то теперь они напоминают скорее посты в блоге и, будучи таковыми, не стесняются использовать чужую информацию.

За всю свою жизнь Рудницка сделал тринадцать ароматов, а Жан Керлео — пятнадцать. На момент выхода этой книги у Альберто Морильяса их уже 481, и он не думает останавливаться.

0 Shares:
Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

You May Also Like
Читать дальше...

Терзатели земли русской. Половцы и печенеги

Президент России Владимир Путин на совещании с губернаторами вспомнил о набегах печенегов и половцев. Дескать, кризис из-за эпидемии коронавируса мы переживём, нам не привыкать…
Читать дальше...

Кем был реальный прототип Доктора Фауста, и почему в XVI веке считали, что он продал душу дьяволу

История алхимика и ученого, продавшего душу дьяволу, известна во всем мире. Несмотря на явно мистические мотивы, у доктора…