Старый дедок — сладкий медок

Все категории:

Рассказ из книги Милы Блиновой “На ушко. Байки Поликарпыча”.

Рекомендуется к чтению вслух и с выражением.


Любая баба — тот ещё тутанхамон

У излучины реки на взгорке притулилась пасека. Хозяином ей — дед Матвей. Ничаго мужичок, токмо кобелистай. Ране не одну юбку в деревне не пропускал. Особо жаловал девок молоденьких, ранеточек румяных, на пасеку их приваживал, медком лакомил. А сам-то! 3амухрыжнай, плюгавай! Наружностью лохматай, тюря в бороде, махоркой за версту разит. Дыть это теперя, по молодости-то был задиристай!

От годов не уберегёсси, годы злы — состарился Матянька. Как кудри засеребрились, про девок забыл, бабий пригляд затребовался. Вот за чарочкой «Ерофеича» сельский землемер Фома и говорит Матвею:

— Ну, дед, пора тебе жаниться. Бабу след взять рукасту, упористу. Молодуха те ни к чаму: прожориста да вертлява, пигалка сопливая! Моя така резолюция — бери бабу тёртую, в годах: она ужо перебесивши — нагулявши, навидавши, — станет мужа уважать, под им ходить. Чтоб чуть бровью повёл — она уж щи да кашу ставит.

И то! Стал Матяня баб деревенских обсматривать на семейный предмет. И одна ему сильно глянулась: живёт тихо, одиноко, на краю деревни, у лесу. Хозяйство ведёт справно. Пастила, не баба! Глаз у ей вострый, и пропорцией хороша — мясиста, крутобёдра: кочуй по ей, как по глобусу. И трудолюбива страсть: с утра до вечера в угороде. Покумекал старый: надоть ближее с ей ознакомиться. И в воскресный день отправился на смотрины.

Любая баба — тот ещё тутанхамон. Не выпыташь, что за бес в ей сидит. Эта от отчаяниев да одиночеств таким флюсом заделалася, что характер ейный на корню сгнил, до полной стервозности, да и ума сталось не густо. Втемяшилось ей, дуре, в голову, что в ейном угороде клад лежит. Вот она по угороду с лопатой день-деньской и шарила — то там прикопается, то тут. Ям нарыла тьму.

В то слякотно утро, кодыть наш дед женихаться надумал, всё и случилось. Прибыл жаних к невестиному дому, как положено: в штиблетах рантовых, рубашечке сатиновой, пинжачок через плечо, бутьточка самогоновки в кармане булькат. Токмо зря накануне не сказался, хозяйка б встренула, а так… Дождливо было, склизко… Хахаль-то наш, красивый да кондовый, по первости на месте ещё нe определилси, не освоилси: как шажок от калиточки шагнул, так воробышком в выкопанный бабкой-кладоискалкой глыбокий окоп и улетел. Чирикнуть не успел.

А бабка в тот час по воду шла. Идёт на колодезь, а из-под земли звуки странныя, стенает кто-тось:

— Кто я? Где я? Неужто на том свете? Чёрна жижа кругом…

Бабка со страху по-жабьи присела, насторожилася. А дед из окопу:

— Кака росомаха тута ям нарыла, лихоманка её возьми? Эк заноза-то — не выколупишься отсед!

Бабка встрепенулась, помогать кинулась — счастьe како: мужичок в её угороде определился! Да не рассчитала, вслед за дедом в энту яму и опрокинулась. Сидят в яме обое грязныя, хужее свиней. К вечеру токмо стариков хватилися. Да ить еле обнаружили. Вытянули кой-как злых да промозглых — оне друг на дружку не глядят, возгри утирают, раскапустились под дождём-то. Ладно лихоманка не прицепилась бы! Землемер — чтоб от греха — побёг за фелшером. Те по первости выколупнули из ямы женихову самогонкову четверть, следом деда. Бутыль-то с устатку тут же кругом провели, для профилактики. А потом и бабку лебёдкой подтянули. Бабке самогоновки не дали — чо тратиться-то на таку грязну да поклёвану?

Наутро дед глаза продрать не могет. Кой-как до кадки с соленьями дополз, ухнул мордою в рассол, с пол-литра внутрь принял — токмо тогда и воспрял, а посля про бабку вспомнил. Вот порша гнойна! Ну розга безжалостна! На рожны бы поднять эту сволочну бабу, землеройку прокляту! Вожжами бы её, дуру, обрезонить!

Проорался вдосталь. Когда дедкин ненормативный ресурс весь вышел, он мало-помалу душой пообмяк, приосанился, подбоченился, ус закрутил. Как там баба-то? Соплям небось изошла? Проведать ба… От ить, кстати выходит, он давеча пинжак у ей запропастил: можно зайтить по делу, за пинжаком. Энта стерва небось ужо отмылася — он и глянет, каково ейное натурально обличье. Вчерась-то в чёрной хляби не разобрал. И дед вмиг до нужной избы домчался.

Вот он, бабкин забор, вот мальвы пурпурны. Дед уж с дорожки не сворачиват, прямо на крыльцо ориентир держит. Чуток промахнулся — бабка токо-токо слева у крыльца новый раскоп организовалa: дед с энтой рытвой немедля и встренулся. Бабка, глупа хохлатка, как из окошка дедов кульбит увидалa, заледенела вся: обратно старый пентюх у ей тута нарисовался. И под лавку тушканом — скок! В секунд ретировалась! Така задаста, а вся умялась тама, притихла, не дышит — грозу почуяла.

Энтим разом дед так озлился, что на зубах из ямы вылез, брови свёл, кадыком дёргат. Враз бабку из-под лавки выгреб, и пошла кутерьма, така рукопашна закрутилася! То он наступат, то она. Токо бабка сморилась, дед её ужо в уголку зажал, из штанов ремень вытянул и ну им охаживать. Метелил-метелил, а душу не отвёл — за ружом побёг, вмиг обернулся. Вскинул ствол прям от порожка, зажмурился и, не целя, пальнул.

Токмо дымок опал, дед охолынул: убил!

А бабка чо? Да ничо… Сидит, голубушка, на лавке у окошка и не торопясь так из дедкиного пинжака лизвочками круглюшки вырёзывает. Карманы ужо на полу в лапшу постриганы.

Как такой нарыв снесть? 3аметался дед. Бабка вновь под лавку. Только деду её не надь, он на занавеске кружавной отыгралси: вырвал с корнем, располовинил и как портянки на ноги обмотал. Встал гоголем, дух переводит!

Бабка аж обмерла: какой расплох! У, вражина! Стоит, лыбится, рытатуй, тюлевыми портянками отсвечиват! Хочет бабка ёрнику старому в рожу вцепиться, да паралич напал. Токмо за ковшик с кипятком ухватиться и смогла, ан не рассчитала: в деда промахнулася, зато аккурат в дехальте себе всё и вылила.

А дед опять за ружьецо, ужо перезаряжает. Бабка с ишпугу да ошпару шнырк из избы, к нужнику кинулась: там лезервуар жестяной с «душистым золотом» покоился, за него и сховалась. Дед следом прилетел, яко саранча голодна: в одной руке ремень, в другой ружо. Кружит по двору, бабку высматриват. Нету нигде, пусто. Тодыть Матянька руль табаку из-за голенища достал, стал самокрутку вертеть. Смолит с растяжечкой и щурится яро:

— Сама выходи, репейна бородавка, не то хуже станет. Не пренебрегай, пресна дрянь, моей реляцией.

Бабка не стерпела, из-за лезервуара в ответ: — А простоквашки суточной в рожу не хошь?

Ну стервозна вошь! Развернулся дед и на ейный скрып, не целя, пальнул, как-никак солдатом служил когда-то, присягал на верность. Не промахнулся. Звякнула ёмкость обшивочкой треснутой, ржой осыпалась да изошла начинкою наружу.

Выдыхнул дед, а вдохнуть не могет. Понял старый: бабка на газову атаку пошла, и ретировался пёхом от испражнениев подале , к себе на пасеку.

Три дни в баньке отмокал старый. Еле выветрилси.

Думал: «Надо ж кака истерична баба, прям чесотка, пиявка суща! Чудна причудина, горяча, шквариста! Вот ить! Хотя вроде с изнанки-то… с другого фасаду, значить, ничо… Кофта на ейной груди манёхо залузгана… так и пусть, обтрехнётся по случаю. Немолодуха, а фигуриста, с такой хучь на ярмарку, хучь в лестарацию — всё при ей. А чегось? Спробовал бы. В лестарации паркетна зала, на роялях лялькают. Нет. Даж не стремись — небось озлобилась бедна баба до потери чувствов. Зря я, плесень жгуча, на её кинулся, ведь прибить мог, лёбра переломать. Да ищо ейный угород спражнениями залил. Один плюс — жука колорадского, паразита шелудивого, в говне перетопил. Да-а-а… Вот и отжинихался! Я — тута, она — тама. Сидит небось, ласточка моя, в избе, законопатилась отзапахов, плакает…

Тута тихонько дверца ойкнула. На пороге бабка: нарядна — юбка в сборку патиссоном растопырилась, кофта полоской рябит, вся фиялковым одеколоном амброзирует.

— Чо там Фомка-землемер лимонит? — хитро спрашиват. — Выкладай, за каким разом ты, пёс блудливай, ко мне бегал?

Дедок кадыком сглотнул и грохнул с перепугу:

— Присвататься ить хотел, конфетинка медова. А и то, иди за меня, жанися! Как мне без тебя теперичь? Скука одолеет. От ить край, хучь в пчельник головой! Одна надёжа: кубыть не зря ты угород лопатила, кубыть я энтот твой клад-то и есть?

— Не похабь, шелопутый! Ишь, приспичило ему… — зарделась бабка.

А посля кинулася деду на грудь и заголосила.

Тут в ответ соловушка запулькал: мол, совет да любовь. Так и сошлися оне. И живут по сей день дружно да нескучно!

Вот така сказка, а могет, и не сказка вовсе…

0 Shares:
Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

You May Also Like
Читать дальше...

Пронесло

Если меня в детстве не лупили, то корешу моему Кольке батя вваливал за двоих. По любому поводу и…
Читать дальше...

«История снижения веса — один большой провал»: зачем люди делают шунтирование желудка

Шунтирование желудка — странная операция: она не лечит заболевание, не устраняет повреждение, а меняет внутренности так, чтобы человек…